Открытое сообщество Академического района Москвы

Михаил Плахов о войне шпаны и «академиков» в Академическом районе

Академический район сейчас считается одним из самых безопасных в Москве, но буквально еще 30–40 лет назад его раздирали настоящие междоусобицы. Улицы шли на улицы, но очагом противоречий стала маленькая улица Ферсмана. Казалось, тут советские власти решили устроить социальный эксперимент: подселить к блатным и шпане академиков и разбавить эту компанию семьями чекистов. О том, как интеллигенция выживала на одной улице с преступниками и как городу удалось превратить криминогенный Академический в благополучный, рассказал Михаил Плахов, коренной житель этого района.

«В 1960–1970-е Академический район держал Фома. Никто не знал, откуда он взялся, просто однажды всплыл, и все пацаны сразу зашептались: «О, Фома, Фома...» Видимо, старшие по своим каналам передали, из тех, кто сидел, что его надо уважать. Наверное, он в другом районе себя проявил. А может, потому, что первое, что он сделал, появившись у нас, — навалял местным авторитетам — Васе Носу и Харитону. Надо сказать, что Фома от них выгодно отличался: он был спортивным, занимался самбо — тогда это был единственный доступный вид борьбы, не пил. И вел себя подчеркнуто справедливо: просто так в драку не лез. Нос и Харитон же такими достоинствами не обладали: Вася славился тем, что мог в любой момент в запале схватить кирпич, арматуру, что под руки попадется и ударить — таких называют психопатами, а Харитон был просто злой — он мог затаить обиду на долгое время, пока не реализует свой план мести.

Надо сказать, что различные потасовки между молодежью происходили тогда на районе постоянно. Главным катализатором этого были бараки, которые тогда заполняли почти весь район: больше всего их было на улице Ивана Бабушкина, просто целые трущобы с неблагополучными семьями, на Вавилова, Губкина и немного на Ферсмана. Улица Ферсмана была, пожалуй, самой малонаселенной, но у этой шпаны было неоспоримое преимущество перед остальными: их улица выходила прямо к оврагу, который разделял весь район как бы на две части, и он тянулся от нынешнего проспекта 60-летия Октября аж до больницы №64. Овраг этот был местом сборищ и драк: здесь удобно было устраивать разборки потому, что вокруг плотно росла растительность и в любой момент можно было скрыться от милиции, перепрыгнув через него, — машина уже не проедет. Ночью в этих местах лучше было не появляться — вероятность того, что с тобой что-нибудь случится, была практически стопроцентной. Чтобы вы полностью представили себе норму отношений в тех местах в то время, могу сказать, что однажды отец моей знакомой из бараков с улицы Ивана Бабушкина выбросил свою жену из окна, и женщина погибла.

И вот в 1958 году в этот оазис решили поселить академиков... Академия наук тогда выбила возможность выдать квартиры лучшим своим сотрудникам, на улице Ферсмана стали строить дом — из силикатного кирпича. Это тогда считалось круто, было ноу-хау. На Вавилова, например, дома были построены из керамированных плит, которые оказались не приспособлены к зимам и в холода лопались.

Академики, заждавшиеся нормальных условий для жизни, наконец получили «свой» дом, им даже предложили самостоятельно выбрать его номер, и они решили, что 9 — отличное число. Так отсчет домов по улице Ферсмана начался с девятки. Квартиры в этом «элитном» доме получили многие видные ученые: Шура-Бура, Гольдин, Молчанов, Энеев, Задыхайло, Арсенин, Владимиров. Все они жили в моем 4-м подъезде. Нашу квартиру на 4-м этаже выдали бабушке, она работала в секретариате у главы Академии наук Мстислава Келдыша. Я в этом доме родился, в 1961 году.

Еще в 9-м доме жил водитель Келдыша по фамилии Охтерлоне. На обед он приезжал на роскошной черной служебной «Чайке», чем приводил всех нас, пацанов, в благоговейный трепет. Кстати, он вторым на Ферсмана купил себе автомобиль — «Волгу». Первая была «приезжей» и стояла у соседнего дома с ростовскими номерами. И меня всегда восхищала его выдержка. Мы с ребятами во дворе, прямо возле подъезда, построили коробку для игры в хоккей, а так как «Волгу» он парковал у дома, все время попадали шайбами по его роскошной машине. При этом никогда мы не слышали от него ни одного резкого слова! Он мог только выглянуть из окна со своего второго этажа и мягко пожурить, мол, осторожней там.

Планировалось, что все дома на улице Ферсмана отдадут академикам, но в реальности академиков хватило только на два дома — 9-й и 3-й, который стали строить чуть позже. А напротив них выросли дома, которые отдали под расселенные бараки: во вторые корпуса домов 1, 3, 5 и дом номер 7 въехали неблагополучные семьи, бараки которых снесли. Разбавлял эту своеобразную компанию контингент из домов 11, 13 и 15. Кто в них живет, никто не спрашивал — тогда это даже опасно было. Но и мы, и барачные подозревали, что туда заселили семьи сотрудников КГБ или МВД, уж больно загадочные они все были. «Наши» дома были в основном на правой стороне двора, а из бараков переселяли на левую. Так улица разделилась.

Помню, с самого детства был негласный запрет: дети «академиков» не могли дружить с «барачными», ходить к ним в гости было страшным табу. А они нас так вообще презирали. Люди из бараков считали, что «академики» захватили их территорию и даже возвели штакетник посередине. Если ребенок «академика» близко подходил к этому забору, какая-нибудь мамочка из «барачных» запросто могла плеснуть на него воды. «Чекисты» тоже держались особняком.

Жесткое разделение было и по школам, в которых учились дети. Барачные со всех соседних улиц ходили в школу №652, где еще их сидевшие братья учились, и она была еще одним источником конфликтов местной молодежи, так как стояла впритык к улице Ферсмана, и по сути, ферсмановские считали себя там хозяевами. А что такое школа? Это в первую очередь девочки. Кто главный, тот и имеет право вступать с ними в отношения. Фома в школе не учился вообще, но ходил сюда каждый день — как раз за этим. Он смог так себя поставить, что любая понравившаяся ему девчонка сначала считалась его, а уже потом другие могли попробовать добиться ее расположения.

Приличные же дети старались вообще обходить 652-ю стороной, для них было несколько других школ: 199, 2, 26, 75 и др. Я только когда шел из своей 2-й до дома, мог увидеть, как пацаны тут ловили в овраге лягушек и тритонов и жарили их на палочках — они все время были голодные, есть в их семьях было нечего.

А однажды, помню, это был апрель 1972-го, парни играли в футбол и закинули мяч на крышу какого-то гаража, полезли за ним и почувствовали странный запах изнутри: вскрыли двери, а там мешки с костями и черепами — все подписаны. Оказалось, это было хранилище Археологического института, еще не разобранные и не изученные находки. Тут ребята их и разобрали: скелеты разбросали по всей улице, по подъездам, а особым шиком считалось поставить какой-нибудь неугодной старушке череп на подоконник. ЖЭК замучился убирать эти кости по всему району.

До метро мы ходили по «дороге жизни»: так мы называли дорожку между 11-м и 13-м домами и оврагом. Это был единственный короткий путь до станции, но шли по нему все только утром, поздним вечером старались идти в обход или вдвоем-втроем. Тут отлавливали, вымогали деньги, могли избить.

Детям и подросткам разрешалось собираться только под окнами своих домов: выходить за периметр нашего дома было строго запрещено. Особенно доставалось девочкам: мои соседки по 9-му дому могли выходить во двор в день не больше чем на 15 минут и общаться только с нами. При этом все эти 15 минут за ними из окон неотрывно следили отцы.

Мы жили взаперти.

Но со временем контакт стал налаживаться. Причиной была хоккейная коробка — та самая, из-за которой страдала «Волга» Охтерлоне. А также теннисный стол. И то и другое мы поставили — «академики». А ребятам из бараков тоже хотелось в хоккей и теннис играть. И вот потянулись парламентеры. Министром иностранных дел «левой стороны» был Цуприк — он выполнял дипломатические функции, приходил к нам договариваться об использовании коробки и стола. «Академики», установив определенный регламент, разрешили.

И вот однажды настал, казалось бы, невозможный момент — когда посольство «барачных» попросило нас о помощи. Тогда парни с Ивана Бабушкина решили раз и навсегда установить, кто на районе главный. Стычки с ними у ферсмановских были постоянно, но тут пришло время финальной битвы. Причем битвы в прямом смысле слова. В 1970-е годы на экраны вышел фильм «300 спартанцев» — пацаны были под таким впечатлением, что переломали все скамейки и пустили их на мечи, а из дорожных знаков и фонарных плафонов наделали щитов. И вот у оврага должны были сойтись две армии. Армия улицы Ферсмана была заведомо меньше той, что могла выставить улица Ивана Бабушкина. Фома тогда уже сидел — его закрыли на пару лет, вроде бы за автомобильные кражи, и потому вызов принимали Нос и Харитон. Это был их шанс подняться. Помню, они в тот день пришли взволнованные и даже трезвые к «академическим» — предлагали объединиться. «Академики» отказали. Но тут неожиданно для всех барачных поддержали ребята из 11, 13 и 15-го домов.

Вечером мы услышали вой сирен. Это была милиция. И скорая, потому что несколько человек с Ивана Бабушкина погибло: кто-то принес нож, кто-то еще что-то — и кончилось все трагически. Менты ходили по подъездам и пытались узнать, кто зачинщик этой драки, в итоге несколько человек из иван-бабушкинских закрыли. Ферсмановские потерь не понесли, но битву проиграли: их оттеснили от оврага, что считалось поражением. И все эти Носы и Харитоны впредь должны были мириться с порядками соседней улицы. Для обычных жителей это обернулось тем, что если раньше они терроризировали весь район, то теперь переключились исключительно на жителей своей улицы.

После этого случая овраг стали постепенно засыпать. Правда, засыпали долго — целых шесть лет.

А Фома погиб. Он сбежал из тюрьмы и первым делом куда отправился? К девочкам в школу №652. Его вычислила милиция, он спрятался в женском туалете на 3-м этаже и, загнанный, выпрыгнул в окно на водосточную трубу. А она не выдержала и обвалилась...

Честно говоря, все вздохнули спокойно, когда это случилось. Но у блатных было настоящее горе. На его похоронах было натуральное столпотворение. Вся улица Ферсмана, начиная с 1-го дома, в котором он жил, была усыпана людьми. Впервые их лица были очеловечены, на них было такое отчаяние, как будто они потеряли мать.

На этом как-то все потихоньку и закончилось. Вся эта кодла разбилась на маленькие кучки, лидера уже не было. Нос и Харитон стали спиваться — тогда как раз бочки с пивом на улицах появились. Последним аккордом стало то, что 652-ю школу расформировали, и все стали ходить в ближайшую, №199. А там уже учились «нормальные» дети, и рядом с ними барачные пообтесались. Получается, что следующее поколение все границы стерло. Мой младший брат учился с Полканом — младшим братом Васи Носа, и они уже дружили. Я как-то раз его даже у нас дома увидел, удивился, спросил, как там Вася поживает. Оказалось, что женился и переехал с семьей в Теплый Стан. А дома у нас, видимо, от Полкана, появился тот самый череп, из когда-то разбросанных. Я на нем написал: «Жизнь хороша, но помни обо мне».